Ничего кроме надежды Обложка: Ничего кроме надежды

Ничего кроме надежды

Скачайте приложение:
Описание
4.6
1368 стр.
1988 год
18+
Автор
Юрий Слепухин
Издательство
ЛитРес: Самиздат
О книге
Четвертая книга тетралогии Ю. Г. Слепухина о Второй мировой войне. Действие происходит с октября 1943 до лета 1945. На фоне событий завершающих этапов войны судьбы главных героев тетралогии меняются неожиданным образом, их чувства подвергаются серьезным испытаниям. Через фронтовую жизнь Сергея Дежнева и генерал-майора Николаева показаны основные сражения этих лет, освобождение от нацизма Европы советскими войсками и атмосфера внутри армии, Берлинская операция. Показана и операция «Оверлорд» – высадка союзников в Нормандии, а также судьбы угнанных в Германию соотечественников, жизнь в трудовых лагерях, возвращение на родину. Для романа характерен историко-философский подход в освещении событий. Содержит нецензурную брань.
ЖанрыОтзывы Livelib
JewelJul
19 ноября 2017
оценил(а) на
5.0
Ничего, кроме надежды у них не осталось. А у меня не осталось и ее, уж слишком трагично и грустно закончилась эта тетралогия. Казалось бы, вот он - конец Войны. Прошло 6 лет и 1 день. В книге, конечно, меньше, то есть, для СССР меньше, но все равно много, слишком много. Я должна была бы радоваться вместе с героями книги. Но дело в том, что почему-то нерадостно. Слишком много лет, слишком много всего. Города разрушены, семьи разбиты, мужчины - многие - погибли или пропали без вести, женщины - многие - остались без опор, дети - многие - оказались в детдомах, люди - многие - оказались без дома. А того и пуще иногда - без Родины. Особенно повезло тем, кто во время войны был в плену или оккупации. Всем известно даже без книг, как отнеслись к военнопленным. Это хорошо, если несколько часов допросов и унижений. Это хорошо, если подержали три дня в кутузке и отпустили. Потому что - многим - было совсем не хорошо. Привет, лагеря и Сибирь, пополнения к тебе приехали! Героям книги тоже не очень. Что же эта война наделала? Подхватила, раскрутила, разбила все нахрен и только через 6 лет отпустила. Редко какая любовь такое выдержит. Сережина и Танина - нет. Но я думаю, она осталась в каком-то одном из параллельных нашему миров, в которой Гитлера не выбрали в лидеры Германии, или в которой одно из многочисленных покушений на него удалось. Мне так легче почему-то думать, что все, что могло бы случиться, случилось где-то когда-то в другой жизни или еще случится. Четвертый том расставил все по своим местам, не так как хотелось бы, ой не так, но тем не менее. Мне хотелось чтобы Таня и Сережа жили вместе долго и счастливо и умерли в один день. Но так не было и так не будет. Кто из них первый друг друга предал - сказать сложно. Сергей ли во времена своих офицерских загулов, Татьяна ли - когда почувствовала симпатию к Болховитинову. Случилось так, как случилось, и пусть. Но как же жаль, жаль, жаль того самого, самого первого, самого острого чувства... Людмила вернулась из оккупации... Если рассказывать про то, что случилось с героями, это будет один сплошной спойлер, а этого хотелось бы избежать. Поэтому я не буду говорить о героях, я буду говорить об авторе и об эмоциях.Я уже, правда, в предыдущих рецензиях пела дифирамбы Юрию Слепухину и его таланту, насколько он тонко и безоценочно рассказывает о происходящем, и несмотря на это насколько глубокие эмоции он вызывает в читателе. Придется здесь повториться. Автор удивителен. Он вкладывает глубочайшие мысли в уста героев и от их лиц представляет несколько теорий о войне, и как так могло получиться. Местами проскальзывает и его личное отношение к некоторым событиям, конечно. Например, к штурму Берлина советскими войсками по приказу Главнокомандующего. "Если бы не этот Штурм, сколько жертв можно было бы избежать?", - спрашивает автор. Но нет, СССР же не из-под кошачьего хвоста выпал, нужно показать "союзникам", кто тут главный, и ни в коем случае нельзя отдавать этот триумф более подготовленным американцам. А сколько русского мяса падет - это уже издержки. А ведь это самое страшное - умереть 8 мая 1945 года. А то и 10го, подорвавшись на мине. Но я совсем не против такого авторского мнения, мне оно подошло. А в остальном Слепухин вертит все события со всех сторон, вот буквально со всех, и позволяет читателю определиться со своей. Впрочем, можно и не определяться, мне совершенно теперь не хочется принимать чью-то сторону, у всех своя правда. Я не про стороны нацист - советский солдат. Я про стороны человек - человек.А эмоции... чем дальше в книгу, тем острее и больнее эти эмоции. Обиднее, горче и пронзительнее. Очень было странно сидеть в очереди в поликлинике и уговаривать себя не реветь "они же все ненастоящие, их не было, это все неправда, узбагойся!" Только это все наиправдивейшая наиправда, и если не было Земцовой, Николаевой, Дежнева и Болховитинова, то были всякие Досеевы, Артемовы, Купершмидты и Удовицкие, каждые со своей реальной историей, иногда похлеще, чем книжной. А автор, который умеет вызывать такие эмоции, никуда при этом не надавливая и не манипулируя - талант. Талант.
Tarakosha
3 января 2018
оценил(а) на
5.0
Дочитав последнюю книгу в тетралогии автора, с одной стороны хочется сказать : "Как жаль, что она закончилась..", а с другой, и хорошо, потому что все, что хотел сказать автор своим произведением , он уже сделал и бесконечное продление истории с полюбившимися и ставшими тебе где-то родными героями порой полностью портит впечатление...Читая первые книги тетралогии, ты уже примерно начинаешь представлять, что ждать от последующих. А ждать хорошего определенно не стоит. Потому что автор здесь не лакирует действительность, не щадит героев, как не пощадила их война и собственная Родина, соответственно не щадит и читателя. И как бы ты не был мысленно готов к этому, все равно неотвратимая действительность становится горькой и радость Победы омрачается осознанием того, что ко многим она обернулась новыми бедами.Своей четвертой книгой автор заканчивает тетралогию и судьбу каждого героя подводит к логическому продолжению и завершению, на их примерах живо демонстрируя как по разному, у каждого желавшего Победы и в меру своих сил приближавшего её, складывалась жизнь.И снова убеждаешься насколько чудовищно страшно и жутко можно толковать одни и те же факты. Как из правды и искренности, любви, надежды и веры в лучшее, вылезает монстр, состоящий из предательства, лжи, обмана и подлога. И даже у высокопоставленного генерала нет возможностей против годами складывающейся и хорошо отлаженной системы, а уж у простого смертного обелить себя тем более...Поэтому неласковая Русь в лучшем случае сошлет неблагонадежных, побывавших в плену, за 101-й километр, подальше от столицы, а в худшем лагеря и Колыма, а может, и расстрел..В своей тетралогии и в этом томе особенно автор постарался дать широкую панораму людских судеб на войне и тех, кто был в оккупации. И особенно импонирует его внимание и попытка проанализировать и представить отношение к оккупированным территориям со стороны воевавших солдат, со стороны высших военачальников ( дядьСаша) и собственно тех, кто волею судьбы оказался один на один с врагом и вынужден был выживать, не становясь предателем. Кому было легче и проще: кто воевал, постоянно подвергаясь смертельной опасности или тем, кто не был мобилизован, но тоже каждый день вынужден был ходить по лезвию ножа, еще не предполагая как потом все это обернется ?Порой кажется, что Ю. Слепухин пишет суховато, но от этого только правдивее и искреннее звучат его слова, когда он, не прибегая к излишней эмоциональности, дает читающему его книги, возможность самому осмыслить происходящее на страницах и добавит в свою копилку мыслей, знаний и чувств о той войне новые беспощадные страницы.
Celine
27 августа 2015
оценил(а) на
5.0
Ничего кроме надежды - последняя книга из тетралогии Юрия Слепухина "Перекресток" (мои рецензии на предыдущие части - 1, 2, 3). Я только что в очередной раз перечитала эти книги и закрыв последнюю страницу пишу эту рецензию, ни в коей мере не надеясь что своим кривым слогом смогу отдать в полной мере должное этим потрясающим книгам. Книги Слепухина глубоко антивоенные, гуманистические, проникнуты чувством глубокого понимания и сочувствия ко всем своим героям. И тем, кто был героями на самом деле, и тем, кто ими чуть было не стал, и тем, кто просто пытался выжить в кровавом молохе тех страшных времен. Вся война была настолько преступной и безумной, что и не могла завершиться ничем иным. Как чума, заразительны безумство и преступление, и этого тоже, видно, было не избежать. Такое время! Если применить старые критерии – обе стороны оказались зачумленными, каждая в своем роде. Те, кто руководил войной, все в конечном счете сравнялись в бесчеловечной жестокости, просто одни зверствовали над чужими народами, а другие – над своим собственным; кому что по душе.Да, Великая Отечественная... Надолго теперь, на десятки и десятки лет, суждено ей остаться самой засекреченной войной нашей истории. Хотя ни о какой другой не напишут столько. И все будет лживо, приблизительно, все будет не то, писать то просто нельзя – и не потому даже, что никогда не разрешат, не напечатают (это само собой разумеется). Главное, другое: правда об этой войне долго еще будет ненужной, вредной, взрывоопасной. Сегодня правда непосильна даже нам, видевшим ее настолько близко, что теперь остается только одно: поскорее забыть, заслониться придуманным, более приемлемым, лестным; но полную правду об этих четырех годах не примет, не сможет – не захочет – принять и второе поколение, сегодняшние военные сироты, уже воспитанные (к счастью для себя) в святой убежденности, что отцы отдали жизнь за победу Добра над Злом... Так с горечью думает генерал Дядясаша. А словами другого героя книги Павла Игнатьева Слепухин говорит о том, о чем редко (или вообще никогда?) не писали другие писатели военных лет - о нравственной убыточности войны. Любой. Даже пусть она хоть 10 раз справедливая и освободительная. Дальше опять спойлеры, много текста и цитат, поэтому прячу под кат.Дальше...Вообще, Павел Игнатьев (несмотря на то, что он как таковой не так уж часто фигурирует в книге) на мой взгляд является одним из ключевых персонажей не только книги, а один из тех, кто наряду с сержантом Леной Сорокиной (о ней ниже) сыграли огромную роль в жизни Сергея, благодаря им он научился думать, смотреть на вещи с разных точек зрения, рассуждать и оценивать события не только с "общепринятой" идеологической точки зрения, а и с иной точки зрения. А вместе с Сергеем, о таких вещах задумываемся и мы, читатели. Беседы Сергея и Павла хочется растащить на цитаты чуть менее чем полностью, позволю себе привести довольно большой кусок, который ярко отображает умение Павла оценить положение вещей с иной точки зрения: Злость помогает в рукопашном бою, там чем злее, тем лучше. А когда командуешь людьми, когда надо принимать решения – пусть самые простые, – тут не злость нужна, а хладнокровие, уменье владеть собой. Со злостью это как раз несовместимо, озлобленный человек невменяем. А у нас, к сожалению, с самого начала войны вся ставка была на злость. Никогда не забуду одного разговора... Весной сорок третьего – уже после харьковских боев – я возвращался из госпиталя, – и там мы в одном местечке застряли – распутица, ни пройти ни проехать, а был с нами один какой-то... то ли журналист военный, то ли политработник, я так и не понял. Словом, сидим мы с ним вдвоем в хате, у него водка была с собой, выпили, разговорились... Как раз в газетах было о том, что немцы под Харьковом захватили наш полевой госпиталь и перебили весь медперсонал. Я и говорю – вообще-то, не совсем понятно, зачем мы вооружаем наших врачей и медсестер, толку от этого никакого, а немцы свирепеют, поскольку по международным военным законам медперсонал не входит в категорию комбатантов и, значит, не имеет права носить оружие. А этот товарищ мне в ответ такую вещь сказал, что я до сих пор забыть не могу. Знаете, говорит, к тому, что рядом мужиков убивают, к этому солдат привык и обостренной ненависти к врагу это уже вызвать не может: ну что ж, война есть война. А вот когда он увидит изнасилованную санинструкторшу, которой еще и штык в живот всадили, – вот тут он на немца обозлится по-настоящему... – Сволочь он был, твой журналист, – сказал Дежнев. – Что ж, выходит, мы нарочно это делаем, чтобы злость в людях вызывать? – Не знаю, – Игнатьев пожал плечами. – Как говорится, за что купил, за то и продаю, а выводы делай сам. Дежнев помолчал. – А что, немецкие врачи оружия не носят? – Нет, насколько мне известно. – Вон оно что... Нет, ну наши-то я не думаю, чтобы нарочно! Другое дело – могли не подумать, не принять во внимание... – Могли, конечно, – согласился Игнатьев. – А могли и подумать. Что мы делали ставку на разжигание ненависти к врагу любыми средствами, это факт... – Да как же можно иначе? Чудак ты, Паша, кто же во время войны проповедует любовь к врагу? – О «любви» речь и не идет, я другое хочу сказать. Во время войны ненависть к врагу возникает стихийно, как пожар. Для того, кто любит свою страну, всякий на эту страну посягнувший – враг и поэтому подлежит уничтожению. Это аксиома. А когда я читаю Эренбурга... впрочем, прости за риторический оборот, как раз его-то я не читаю; не хватает еще, чтобы мне – русскому офицеру – этот коммивояжер объяснял, как я должен любить Россию, какие немцы выродки и как их поэтому надо беспощадно истреблять. Да не нужны мне его объяснения! Я немцев истребляю потому, что они пришли на мою землю, пришли убивать моих соотечественников, и этого достаточно, а выродки они или нет – об этом я не думаю, я не имею права думать об этом, когда веду огонь. Если мне удалось поджечь «тигр», я не хочу думать о его экипаже. Это могут быть выродки, а могут быть и вполне приличные люди, которых призвали, обучили и отправили сюда – раздавить мою батарею или погибнуть самим...И безумно жалко, что именно такой человек как Павел погиб, что не выжил, не смог воспитать потом детей в своей нравственной системе координат. Другой "нетипичный" персонаж - Лена Сорокина, который представляет собой альтернативный взгляд на такое явление как "женщина на войне". Вторая мировая - была первой войной в истории, где женщины массово принимали участие не только как сестры милосердия в тылу, но и непосредственно учавствовали в событиях на линии фронта, в том числе как и комбатанты. После прочтения "Перекрестка" я стала по другому смотреть на уже знакомые истории и персонажи. Мы все учились на подвиге Гули Королевой. Помните - муж погиб, ушла на фронт мстить, оставив в тылу грудного ребенка, погибла во время Сталинградской битвы. Книги, памятники, посмертная слава, награды итд. А давайте представим, что случилось бы немного по другому. Гуля бы воевала, но осталась жива, а вот ее ребенок бы умер. Какова была бы для нее жизнь в ежедневном аду осознания того, что "не уберегла"? Вот примерно так и получилось с Леной - ушла на фронт вслед за мужем, а в Ленинграде умерли самые близкие для нее люди - свекры и маленький сын. Кстати, в первоначальной реакции Сергея на историю Лены Слепухин отражает часто замалчиваемую, но существовавшее (об этом же писала Светлана Алексиевич) негативное отношение к женщинам на фронте: – А чего тут усложнять? Все просто – муж погиб, так она мстить решила. Ребенка бы лучше сберегла, дура, мстителей без нее хватает. Я всех этих баб вообще гнал бы из армии в три шеи... кроме медперсонала, конечно! Про этих ничего не скажу – это дело святое.Хотя опять-таки не понимаю, почему у противника хватает мужиков служить санитарами, а у нас раненых из-под огня девчатам таскать приходится. В ротах сплошь санинструкторши, соплюхи эти несчастные... Да я не им в осуждение, им после войны из чистого золота памятник надо поставить. Я про других говорю, про всех этих штабных бодисток-машинисток, а еще хуже – когда баба за автомат берется или за снайперскую винтовку. Это уж вообще... – Да, это страшно, – согласился Игнатьев. – Я, кстати, это тоже имел в виду, когда говорил о нравственной убыточности войны. – Ну, если в этом смысле... Но повторюсь, Лена наряду с Павлом научила Сергея пониманию и умению думать и рассуждать, хотя поначалу их общение не складывалось совсем. Сколько горечи и неподдельной боли в словах Лены: . Потом сказала негромко, словно думая вслух: – Мужчинам вообще легче пришлось... молодым мужчинам, я хочу сказать. Для ленинградцев, которые ушли на фронт, это было просто спасение... Я и про тех говорю, кто погиб. – Ну, уж про тех о «спасении» говорить не приходится, – возразил Дежнев. – Вообще на фронте бывает легче, чем в тылу, тут я не спорю. Особенно когда про того подумаешь, кто остался в оккупации. Ну а уж кто погиб, так какая разница – где и как... – Очень большая разница, на фронте умирают легко и быстро... Я не говорю про какие-то особенно мучительные ранения, это дело другое. – Насчет того, как умирают на фронте, я мог бы кое-что рассказать, – Дежнев усмехнулся, – опыта у меня, думаю, побольше вашего. – Не стоит меряться опытом, капитан, у каждого он свой, и со стороны не сравнишь. Вы счастливый человек, если не знаете, что бывают такие... обстоятельства, когда можно завидовать мертвым. Муж мой погиб на фронте в первый месяц войны, а вся его семья... Исключая меня, я тоже к тому времени ушла исполнять «священный долг», и тоже добровольно, как и он... Так вот, семья наша – вся целиком – вымерла от голода в начале сорок второго года. А я жива, как видите. Как по-вашему, кто кому может завидовать?Извините, но не могу не привести еще один большой кусок из разговора Лены и Сергея. Поначалу разговор у них откровенно не клеится, Сергей грубит, но Лена несколькими фразами заставляет Сергея пересмотреть уже устоявшиеся у него в голове догмы: – Мне старший лейтенант Игнатьев вашу историю рассказывал... не называя имени, понятно. И если вас интересует, что я тогда подумал, могу сказать: подумал, что жаль, нельзя за такое под трибунал. – Несправедливо это было бы, капитан. – Вы еще о справедливости можете говорить? – Как раз я-то могу. За такое не под трибунал надо, трибунал самое большее может расстрелять; за такое надо оставлять жить, вот как я живу – в трезвом уме и здравой памяти. Понимаете? Да где вам понять, давайте лучше оставим эту тему. – Не я ее затронул. – Знаю, знаю, затронула я, со мной случается. Некоторое время ехали молча, потом он сказал: – Вообще-то... вы правы, наверное, понять со стороны нельзя, а поэтому нельзя и судить. Вроде бы так, но с другой стороны... – И что же с другой? – Нет, это я не то совсем хотел. Словом, если у меня грубо получилось насчет трибунала, то извините. Я просто сказал, что подумалось – тогда, сразу. Вам-то напрямик не следовало, наверное. – Ну почему же, меня ваша прямота не задела. Что мне до мнения других? Видите, я откровенна не меньше вашего... Я раньше часто думала: Господи, как глупо, сколько убивают вокруг нужных кому-то людей, остаются сироты, вдовы, матери, а тут и хотела бы, а живешь как заговоренная... – Наверное, все-таки редакция дивизионной газеты – не самое опасное место службы, – безжалостно сказал Дежнев. – Если уж так хочется, можно в снайперскую школу поступить, там шансов больше. – Опять вы не поняли... Мне ведь не убивать хотелось, а самой умереть, убивать я не хотела и тогда, в сорок первом, может быть, это нелепо звучит, но о мести я не думала, это же бессмысленно – один случайно убивает другого, а за это третий берет и убивает четвертого, тоже случайного, возможно, вообще ни в чем не повинного. – Выходит, разницы нет – что мы, что они? Договорились, ничего не скажешь! Они на нас напали, мы от них отбиваемся, а разницы, значит, никакой – никто не виноват, по-вашему! – Да не солдаты же, согласитесь. Виноват Гитлер, правительство. Солдат не спрашивают – быть или не быть войне... – Бросьте, – сказал Дежнев, – это все пустые разговоры. Если так рассуждать, тогда действительно вся вина на одного, может, человека ложится. Ну, или там на десять-двадцать человек, а остальные – вся армия – ни при чем. Это у вас все рассуждения, а в жизни по-другому. Тут счет простой: пошел ты завоевывать чужую землю – значит, ты и виноват. И нечего его оправдывать – ему, мол, приказали, он не по своей воле... – Послушайте, капитан, вы сказали, что ваш брат погиб в Выборге. А это ведь была территория Финляндии. Так вот, этот ваш «простой счет», он, выходит, и к вашему брату применим? В том смысле, что сам виноват, если пошел завоевывать чужую землю? Гвардии капитан Дежнев едва сдержался, чтобы не выругаться. Помолчав, он сказал сквозь зубы: – Я не знаю... вы или провокационные разговорчики со мной затеваете... хотя не пойму, на кой вам это надо... или у вас окончательно мозги набекрень. Мы, что ли, на Финляндию нападали?! – Ну, если вы всерьез верите, что это она на нас напала, то у вас и набекрень-то нечему сворачиваться. С чем и поздравляю, это в самом деле большая удача, когда в голове пусто, – куда проще жить.И вот такая вот крамольная на первый взгляд мысль, Сергею поначалу чуть ли не ударить ее хочется за такие слова, а потом начинает думать, вспоминать, анализировать события Финской войны и устоявшаяся картина мира в его голове начинает переворачиваться. Подобных сцен и персонажей в книгах Слепухина очень много. Чего стоит история двух краснодарских сестричек Ани и Нади, которые пошли на работу к немцам, куда деваться было? Как сами говорили, "советская власть никого бесплатно не кормила, неужели бы немцы стали бы?". Потом испугались того, что "с них спросят", убежали вместе с немцами. Оказались в Германии, осмотрелись, встали на ноги - и основной целью было закрепиться там, остаться, выжить в любых обстоятельствах. Что им отвлеченные рассуждения Кирилла Болховитинова о Родине? Они одно помнят - как жрать было нечего, как пахали от зари до зари, и чтобы платье сшить, так карты покупали, отмачивали тканую подкладку и из нее шили... А потом уж и карт не стало, много нашлось таких умных... А после войны на Родину не хотят возвращаться, потому что еще замучаешься доказывать и рассказывать, как так вышло, что ты в оккупации да в Германии оказался. Теме остарбайтеров и отношения к ним Слепухин уделяет много времени, он сам прошел через это и откровенно показывает нам, сколько унижений пришлось перенести людям и так хлебнувшим лиха. Если уж Тане, за которую ходатайствовал герой и генерал Дядясаша и то натерпелась по полной оскорблений, недоверия, то чего уж говорить об остальных. Пронзительнейшая сцена в романе - встреча Тани и Сергея, радостная и горькая. И вот милая, нежная, смешливая Таня с горечью рассказывает Сергею о том, что им приходится переживать: Болталась там неизвестно где, а теперь явилась – не запылилась. И сколько во взгляде иронии, сколько осуждения! Как будто я сама, черт бы их всех драл, добровольно осталась в оккупации или по своей воле поехала в Германию! Единственное, что сделала по своей воле, это вернулась сюда – чтобы потом какой-то свинорылый хам день за днем заставлял меня по десять раз переписывать одно и то же, надеясь поймать на ошибке! – Тише, тише, ну чего ты, Тань... – А вот подумай сам, «чего я»! Да если бы не Дядясаша – точнее, не его звание и должность, – то меня дофильтровали бы до того, что я сама уже начала бы вспоминать, какие задания получала от гестапо, какие от американской разведки, а какие от английской! Странно, что не приплели еще и голландскую! У меня хватило ума написать в анкете, что полгода была переводчицей в «Шарнхорсте», – дура, конечно, что решила с этими гадами откровенничать, – честность, видите ли, одолела! Так они такое вокруг этого развели, в такой меня грязи вываляли... один все требовал, чтобы я созналась, что спала с комендантом, чтобы получить эту должность, будь она проклята! Ну, они пусть, – Таня, словно защищаясь, выставила перед собой ладони, – в конце концов, на их работе, наверное, других и не бывает. Но остальные-то? Откуда у всех вас эта – подозрительность, что ли, не знаю даже как это определить! – настороженность, неприязнь ко всем, кто был в оккупации и в Германии? – Почему «у всех нас», – пробормотал Дежнев. – Да у всех, у всех! Как будто я не вижу, – Таня махнула рукой, допила свою рюмку. – Я старые газеты просматривала – ну, там за март, за февраль, – так, по заголовкам судя, война чуть ли не ради нас только и велась: «Освободим наших сестер и невест из фашистской неволи» – прямо не было другой цели! А потом этих самых невест и сестер – сразу за проволоку, чтобы не дай Бог по домам не разбежались... Я уж про пленных наших не говорю – тех вообще эшелон за эшелоном на Колыму гонят, без пересадки, и все считают это нормальным, в Хемнице при мне один мерзавец в полковничьих погонах знаешь что заявил? «Сами, говорит, виноваты, не надо было в плену отсиживаться, другие воевали честно». Там были еще офицеры – ни один даже не возразил, услышали такое – и ничего, ни слова! Значит, не один он так думает? Я едва удержалась, чтобы не подойти к нему и не залепить пощечину – так, знаешь, на весь зал, чтобы все не только увидели, но и услышали... Может, и залепила бы, если бы не Дядясаша... меня только мысль о нем и остановила. И это офицеры, Сережа, да что же такое с вами со всеми происходит, что с вами сделали? Во что вас тут превратили? Ты бы видел, как в других армиях относятся к своим пленным, которых сейчас вот освобождали, как о них заботятся, какие им создают условия... А ведь все они тысячной доли не испытали того, что перенесли наши!Но вот Тане удалось пройти через ад недоверия и проверок, в том числе благодаря и помощи Дядисаши. А вот Люде Земцевой оказавшейся в конце войны с нацистскими документами так и не удастся доказать свое участие в немецком подполье, и мы только можем догадываться, что ее ждет... И Дядясаша с горечью понимает, что он ничем не может помочь школьной подруге своей племянницы, ему бы племяннице и его избраннику помочь (вернувшийся на родину своих предков Кирилл благодаря заступничеству Николаева "легко отделывается" всего лишь пятью годами лагерей). Очень много еще хочется рассказать и написать о этой книге, ее искренности, правдивости, но размер рецензии уже переходит все разумные пределы. Поэтому остановлюсь пожалуй, и хочу вместе со Слепухиным надеяться, что мы выучим горькие уроки всех войн.
nad1204
29 сентября 2015
оценил(а) на
4.0
Завершающая часть тетралогии Слепухина. И — горечь, горечь, горечь... Где те порывистые, светлые, счастливые молодые люди, которых мы видели в "Перекрестке"? Их просто нет. Те, кто остался в живых уже никогда не будут так громко и заразительно смеяться, мечтать и стремиться переделать мир. Покорежила их, переломала война, быстро повзрослели мальчишки и девчонки, многое переосмыслили. Хоть и хотелось всеобщего счастья и феерического финала, но я очень благодарна автору, что он остался честен и перед собой, и перед своими читателями. Какой уж там хэппи энд?! Да, "...надо было продолжать жить – ждать, верить, надеяться." (с) Это всё так. Но как же больно...Потрясающие романы. Удивительная военная проза. Мне как-то ближе по духу оказались первые две книги — "Перекрёсток" и "Тьма в полдень". Но признаю, без "Сладостно и почетно" и "Ничего кроме надежды" не получилось бы столь полной, страшной и правдивой истории о Войне. Читать. Обязательно.
Aleni11
10 декабря 2018
оценил(а) на
5.0
Время Великой Войны заканчивается, приходит время Великой Победы… Кажется, сколько света и радости должно быть в этих строках, пусть даже «со слезами на глазах». Ведь самое страшное уже почти осталось позади, а впереди мирная, спокойная жизнь. Именно про это мы привыкли читать в романах о последних днях тех огненных лет. И так должно было быть, но Юрий Слепухин пишет совсем не об этом. Оставляя собственно военные действия немного в стороне, он рассказывает о людях, об их мыслях и чувствах, и о системе, которая перемалывала их судьбы не хуже любых боевых столкновений. И хотя сегодня практически всё, о чем написано в романе, вряд ли станет для кого-то открытием, читать про это все равно очень тяжело. Тяжело читать про то, как за глупость или амбиции военачальников приходилось расплачиваться тысячами и тысячами человеческих жизней. Про то, как освобожденные из фашистского плена, угнанные в рабство с оккупированных территорий наши соотечественники часто вместо ожидаемой свободы оказывались еще в более сложной ситуации, вынужденные оправдываться за свою мнимую вину и за нее же расплачиваться очередной неволей. Жуткий молох не щадил никого, и чтобы увернуться, выжить, приходилось снова и снова ломать себя, заставлять молчать совесть, и жить, осознавая чудовищную несправедливость всего происходящего. Так генерал Николаев жертвует Людмилой Земцевой, фактически предает ее, чтобы, среди прочего, и дальше иметь возможность помогать и поддерживать Таню и ее избранника, которые тоже оказались в числе «неблагонадежных». Хотя, возможно, помочь Людмиле уже не мог бы и генерал, судьба ее была решена, и любое заступничество в результате всего лишь увеличило бы количество жертв этой истории. Поэтому эта прекраснодушная, честная девушка, скорее всего, так и сгинет среди многих тысяч таких же как она без вины осужденных. Страшно все это и больно, когда столько хороших людей и вот так обреченно и безвозвратно из-за каких-то высоких политических целей, а чаще просто из-за чьей-то подлости и безнравственности.Татьяна и Сергей… как все глупо, обидно, неправильно получилось… И тут отдельное спасибо автору за Кирилла Болховитинова, без него, мне кажется, Танина история получилась бы совсем беспросветной. А так, даже с учетом судьбы Кирилла, у нее еще есть надежда дождаться счастья в жизни. Мне кажется, главная ценность произведений этого автора в том, что никого не осуждая и не оправдывая, он показывает читателю разные стороны происходящих событий. Показывает, насколько неоднозначно многое, долгие годы казавшееся очевидным. И совсем необязательно девушки, не желающие возвращаться на советскую родину после работы в Германии, сволочи и предательницы. Своя правда есть и у озлобленного «власовца», и у немецкого учителя, человека сугубо мирного, добровольно взявшегося за оружие. И за что, кроме как за глупость, можно осуждать шестнадцатилетнюю девчонку, подорвавшую себя и пожалевшего ее русского солдата? Проза Слепухина вообще богата на незначительные зарисовки с эпизодическими персонажами, в которые вложен огромный смысловой подтекст. Они и сами по себе заставляют о многом задуматься и многое переосмыслить, и к тому же помогают более полно раскрыть тему главных героев романа, показывая огромную глубину противоречий всего происходящего. Великолепный автор, великолепный роман, хотя и очень эмоционально тяжелый.
С этой книгой читают Все
Обложка: Сладостно и почетно
4.5
Сладостно и почетно

Юрий Слепухин

Обложка: Тьма в полдень
4.7
Тьма в полдень

Юрий Слепухин

Обложка: Перекресток
4.6
Перекресток

Юрий Слепухин

Обложка: История родной женщины
4.3
История родной женщины

Виктория Гостроверхова

Бесплатно
Обложка: Эшелон на Самарканд
4.2
Эшелон на Самарканд

Гузель Яхина

Обложка: Леди второго сорта
3.7
Леди второго сорта

Делия Росси

Обложка: Ставка на любовь
4.0
Ставка на любовь

Кэролайн Линден

Обложка: Истребитель
4.1
Истребитель

Дмитрий Быков

Обложка: Лесной князь
4.8
Лесной князь

Арина Теплова

Бесплатно
Обложка: Слабость герцога
4.3
Слабость герцога

Анастасия Зинченко

Бесплатно
Обложка: Лавр
4.2
Лавр

Евгений Водолазкин

Обложка: Юпитер поверженный
4.4
Юпитер поверженный

Валерий Брюсов

Бесплатно
Обложка: Попаданка (не)против любви
Попаданка (не)против любви

Этель Дэй

Бесплатно